1943-й. Война. Не Флёра уже, а почти Флор — щуплый, но с глазами старика. Он не пошел, а пополз тогда от окраины, где дом их стоял, вернее, печная труба от него. Не искал он карабин специально. Просто копался в груде хлама у бывших немецких укреплений — искал хоть что-то съестное. Рука наткнулась на холодное, облепленное глиной дерево ложа. Вытащил. Ствол был забит землей, но затвор, сдавшись после долгого тыканья палкой, со скрежетом сдвинулся.
Это был знак. Не из книжек про героев, нет. Знак простой и ясный: раз оружие далось в руки — значит, твое. Значит, стрелять надо. А где стрелять по врагу, если не в лесу, где партизаны? Слухов о них ходило много — то будто бы целые отряды с пушками, то будто бы только голодные мужики с самодельными гранатами. Правда, он думал, будет где-то посередине.
Дорогу в лес знал с детства, по грибы-ягоды ходил. Теперь же каждый куст казался затаившимся часовым, каждый хруст ветки — окриком. Карабин, перевязанный веревкой через плечо, бил по худым лопаткам на каждом шагу. Он не геройствовал. Ему было страшно. Страшно, что наткнется на немцев или полицаев. Еще страшнее — что не найдет своих и будет один в осеннем лесу с бесполезной железкой.
Шел два дня. Спал, зарывшись в кучу листвы, просыпаясь от каждого шороха. Питался последними сухарями из тряпицы да кислой клюквой из болотины. На третий день, уже начав сомневаться в правильности пути, он учуял дымок — не печной, а горчащий, от костра из сырых веток. И замер, прижавшись к мшистому стволу сосны.
Голоса. Тихие, с хрипотцой. Наш говор. Он сделал шаг из-за дерева, стараясь идти громко, чтобы не приняли за лазутчика. Из-за елей выросла фигура в потрепанной шинели, с автоматом ППШ на животе. Мужик с усталым, обветренным лицом окинул его взглядом — с ног до головы, задержавшись на карабине.
— Чего, хлопец? Куды прешь?
Голос у Флоры сел, но слова нашлись:
— К вам. Воевать.
Мужик молча подошел, взял карабин, щелкнул затвором, кивнул.
— Ствол хоть прочистил? Загнется при первом выстреле.
— Нечем было, — честно признался Флора.
Партизан фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Ладно. Пойдем. Научим. И ствол прочистим, и тебя... Покажешь, что за грибы тут самые съедобные.
Так он пришел. Не с громкими словами, а с ржавым карабином и пустым желудком. И началась его война — не на страницах учебников, а в сыром осеннем лесу, где учился не только стрелять, но и слушать тишину, читать следы и понимать, что самое страшное — это не бой, а ожидание. И что его найденное в груде металлолома ружье стало мостом между погибшим детством и суровой, необходимой долей взрослого.
